Кристофер Нолан переосмыслил образ Одиссея, наделив его чувством вины за падение Трои, гибель соратников и участие в войне, пишет обозреватель The New York Times Шэрон Уоксман. По ее мнению, режиссер перенес в античный эпос современные представления о моральной ответственности.
В фильме Одиссея мучает совершенный им обман: именно придуманная им хитрость с Троянским конем позволила грекам проникнуть в город и разрушить его. Автор связывает этот поступок с нарушением ксении — священного для древних греков закона гостеприимства. Жители Трои приняли коня за дар, не подозревая, что внутри скрываются воины.
В интерпретации Нолана этот обман становится не просто военной хитростью, а нравственным проступком, который преследует Одиссея на протяжении десятилетнего пути домой. Кроме того, герой испытывает стыд из-за того, что оставил семью, и винит себя в гибели всех своих людей. Как отмечает Уоксман, подобные переживания практически не играют роли в поэме Гомера.
Консервативный обозреватель Майкл Брендан Доэрти также обратил внимание на различие между фильмом и античным оригиналом. По его словам, у Нолана Одиссей испытывает нравственный ужас перед войной, а у Гомера она предстает обычным и славным делом. Специалист по античной литературе Эмили Хаузер считает, что Нолан создал современного голливудского героя, который раскаивается в совершенных жестокостях и пытается заслужить прощение погибших соратников.
Сам режиссер ранее связал образ Одиссея с героем своего предыдущего фильма Робертом Оппенгеймером. По словам Нолана, его интересовало, что происходит с человеком, который становится участником разрушительных событий, последствия которых невозможно до конца осознать.
